зачем все такое -
я что-то никак не пойму.
читателй трое,
включая меня саму.
себя убавить - так ровно треть.
может, все это взять да стереть?

Мы бредем наощупь сквозь обман,
Позабывши счет потерь,
И сочится кровь из страх ран
И теперь

От бесплодной брани и мольбы
Истощаются сердца.
Время вертит мельницу судьбы
Без конца:

Все мечты и страсти и слова
Перемелют жернова.


А красивая была песенка. Как и весь альбом "Алый бред".

Перемогаюсь, лелея тоску
все по тебе по волкУ.
Вновь ожидание, снова вой -
только б вернулся живой.


Ждать и терпеть, сколько смогу.
Лапы, наверно, вязнут в снегу.
Где прерывается след твой,
Мне не узнать - хоть скули, хоть вой.
Так что сижу и терплю молча -
Сука, подруга волчья.


Травили волка, ловили волка,
гоняли долго, да все без толку.
Потом почуял он, что плох,
ушел от всех, залег и сдох.

сочинить/написать/прочитать/прожить и прожечь дотла...
только странный оттенок имеет потом зола.

Да. В последние недели этот стих кочует по сети - с моей старой подписью))) Народ дал ему название "Кошка-осень" (в оригинале - третий из "Осенних отрывков") и сопровождает картинками желых листьев и любимых рыжих котов. Вот потому и решила тут поместить.
Типа слава....

КОШКА ОСЕНЬ

Серое небо при тихой погоде,
Ягод краснеющих горький запах.
Осень неслышно всегда приходит -
Рыжая кошка на мягких лапах.
Смотрит прищуренным желтым глазом,
Рыжий хвост задерет повыше,
И пожелтели все листья разом,
И зашуршали, как в страхе мыши.
Кошка играет с ними, гоняет,
Нюхает ветер, пушистит шкуру,
Осень цвета меняет - линяет
Кошка, из рыжей становится бурой.
Только хвостом махнет, убегая,
Кошка-осень. Но с первым снегом
Крадучись, кошка придет другая -
Голубоглазая с белым мехом.

 Что давеча всю ночь вспоминала покойного дядю Лешу Васильева - хороший был мужик и поэт хороший. Текст, что ниже, записан мной был однажды со слуха и где-то есть у меня рукописное разрешение на его публикацию... 

ДУРДОМ

 

Хуякнул выстрел на опушке.

И пуля угодила в кость

Кобылы, сдохшей третьим летом:

Объелась «сникерсов» она…

И сразу началась война.

 

Ракеты мчались сикось-накось.

Враги кричали: накось-выкусь!

А самый главный генерал

Сидел на дереве с биноклем,

Команды громко подавал

И воблу спиртом запивал.

Он был хороший генерал…

 

А в это время бабка Дуся

Спасала лапчатого гуся.

В стране любили воевать,

А значит, выпить и пожрать.

 

У гуся, по гусиной шее,

Шли мысли, словно вдоль траншеи,

Гусиным шагом, не спеша,

Туда, где у гусей душа.

А где оно, такое место –

Пока науке неизвестно.

 

Одна здоровая ракета

Везла приветы с того света,

И завершив нелегкий путь,

В траву присела отдохнуть,

Вздремнуть, природных сил набраться,

Чтобы как следует взорваться.

 

Но по-гусацки горделиво:

Мол, дескать, смерти не боюсь! –

Отмеченный мной выше гусь

К ней подошел неторопливо,

С презреньем на нее взглянул,

И шею вытянув красиво,

Ей пипку взрыва отвернул!

 

Скандал. Война на грани срыва!

Нам открутили пипку взрыва!

Закона нет, ебена мать,

Чтобы БЕЗ ПИПОК воевать!

 

Вот так (а может, и не так)

Войска растерянно кричали

И потому не замечали,

Что в двух шагах от них был враг.

 

Но врагврага не замечал,

Он то же самое кричал:

Скандал! Война на грани срыва!

Откручивают пипки взрыва!

Закона нет, ебена мать,

Чтобы без пипок воевать!

 

Вот так и кончилась война

И наступила тишина.

 

Вернулся к бабке дембель-внук,

С одной ногою и без рук.

Зато живой. И бабка Дуся

Решила лапчатого гуся

Лишить досрочно жизни сей:

Увы, таков удел гусей.

 

Несправедливость! – гусь шипел,

Шагая к плахе семь на восемь.

… Стояла медленная осень

И поздний жаворонок пел

О красоте земли осенней,

О тихой ясности небес.

К объятьям зимних сновидений

Готовился багряный лес.

Река с туманным перламутром…

Я это все клоню к тому,

Что умирать столь дивным утром

Навряд ли хочется кому.

И гусь, понятно, не хотел.

Послал всех на… и улетел.

 

Сам генерал в него стрелял,

Но оба раза не попал.

И обозлившись, заорал:

 

Догнать мерзавца! Расстрелять!

Потом нещадно ощипать!

Потом в котел швырнуть вариться!

Узнаем, что это за птица!

А чтоб секретность соблюсти,

Я буду сам допрос вести!

 

И все ответили: Понятно!

Но как-то хило и невнятно,

И я сказать не побоюсь,

Что виноват все тот же гусь.

 

Когда жаркое улетает,
У вас во рту слюна не тает?

Бала голодною страна,

У всех во рту была слюна, вот и ответили невнятно,

Что всем и все давно понятно,

И поплелись, ебена мать,

Приказ высокий выполнять…

 

По колобродистой дороге

Бежал за гусем внук безногий,

А следом бабка с батогом,

Хоть материлась, а бегом…

Но где-то спутались и сбились,

И в неизвестность удалились…

 

(Тут дядя Леша обычно пояснял, что конец поэмы съели голодные мыши, и просил извинения у слушателей.)

 

 

 

 

 

 

 

18-й Аркан и поэтика символизма

 

Если же говорить о проявленности Аркана Луны в здешнем, вещественном мире, то самым ярким – или просто самым близким мне как литератору – примером может служить творчество поэтов-символистов.

Не углубляясь в дебри чисто филологической терминологии, я сказала бы, что главный идеологический и эстетический посыл символизма таков: за приметами земного бытия силой поэтического воображения, граничащего с визионерством, провидеть знамения потустороннего, возможно, высшего мира и попытаться воплотить это в текстах, так же наполненных многозначительными словесными знаками. Очевидно, что подобного рода искания лучше всего было осуществлять именно по Луне. В реальной практике эти литераторы применяли разные способы достижения визионерских состояний, отнюдь не полагаясь только на игру собственного воображения… И хотя символисты достаточно редко впрямую упоминали в своих сочинениях об Арканах и вообще о Таро, Луна и её символические аспекты слишком часто прорисовывались в текстах авторов этого литературного направления, чтобы это было случайно.

Зачем далеко ходить: вот самое известное стихотворение самого известного из русских поэтов-символистов. Перечитывая этот хрестоматийный текст, хорошо положить рядом карту 18-го Аркана и сличать как внешние приметы оного, так и значения. Совпадения я выделила курсивом – их столько, что это стихотворение можно считать прямым поэтическим переложением карты Луны. Жирным шрифтом – разъяснения.

 

Александр Блок

 

НЕЗНАКОМКА

 

По вечерам над ресторанами

(время суток – сумерки; рестораны вполне себе постройки и их более одного, т.е. минимум – два)

Горячий воздух дик и глух,

(пустошь, дикость, затерянность, воздух весны пробуждает инстинкты)

И правит окриками пьяными

Весенний и тлетворный дух.

Вдали, над пылью переулочной,

Над скукой загородных дач,

Чуть золотится крендель булочной,

И раздается детский плач.

(вдаль уводит пыльная извилистая дорожка,ведущая за предел, в некую бесконечность;крендель булочной даже чисто графически похож на ее знак, но он едва виден. В 
этой бесконечности скрыто будущее – дети как знак продолжения рода или 
собственного возрождения, но они тоже невидимы, разве что слышны; зримо 
проявятся они только в следующем Аркане – Солнце, уже за пределами сюжета. Но 
герою новое рождение пока что не грозит.)

И каждый вечер, за шлагбаумами,

Заламывая котелки,

Среди канав гуляют с дамами

Испытанные остряки.

(лунная цикличность, повторяемость,выводящая во вневременное состояние;реальность осталась за порогом, за четко обозначенной границей) 

Над озером скрипят уключины,

(водоем, нижний мир –  и лодки для плавания по водам души)

И раздается женский визг,

(женщин только слышно, но пока не видно – женственность потаенная, скорее еенезримое ощущение, она материализуетсятолько по мере погружения герояв измененное состояние)

А в небе, ко всему приученный,

Бессмысленно кривится диск.

(а вот и сама Луна, хозяйка Аркана)

И каждый вечер друг единственный

В моем стакане отражен

(герой одинок, затерян в вещественном мире,добровольно отчужден от него и стремитсяк общению со своим внутренним двойником,для чего постоянно пьянствует)

И влагой терпкой и таинственной,

Как я, смирен и оглушен.

А рядом у соседних столиков

Лакеи сонные торчат,

(лакеи, чья услужливость оплачена,ожидают подачки и тем самымвполне ассоциируются с собаками –«ложными друзьями»)

И пьяницы с глазами кроликов

«In vino veritas!» кричат.

(люди, утратившие от контактас мистической влагой облик человеческий – это можно принять за хтоническихчудовищ, аналогов рака)

И каждый вечер, в час назначенный,

(Иль это только снится мне?)

(зыбкость восприятия, игра воображения,стирается грань между реальностью и иллюзиями)

Девичий стан, шелками схваченный,

В туманном движется окне.

(в зеркале или в воображении героя женственностьи тайна наконец персонифицируются)

И медленно, пройдя меж пьяными,

Всегда без спутников, одна,

Дыша духами и туманами,

Она садится у окна.

И веют древними поверьями

(древность, вечность, мифичность,архетипичность явившегося образа)

Ее упругие шелка,

И шляпа с траурными перьями,

И в кольцах узкая рука.

И странной близостью закованный,

Смотрю за темную вуаль,

(лик незнакомки скрыт -  она и есть тайна)

И вижу берег очарованный

И очарованную даль.

(тот самый берег, иная реальность,куда попадают герои, переплывшие водынижнего мира, та даль, что лежитза проходом в неведомое)

Глухие тайны мне поручены,

Мне чье-то солнце вручено,

(солнце – скрыто, видно толькоего отражение, т.е. опять же Луна)

И все души моей излучины

Пронзило терпкое вино.

(путь к тайной истине лежит во внутреннем мире,и та извилистая дорожка пролегаетвнутри самого героя)

И перья страуса склоненные

В моем качаются мозгу,

И очи синие бездонные

Цветут на дальнем берегу.

В моей душе лежит сокровище,

И ключ поручен только мне!

Ты право, пьяное чудовище!

(герой признает, что двойник,скрытая сущность, хтоническая тварь,живущая в потустороннем мире ипроявляющаяся только в пьяном трансе– он сам)

Я знаю: истина в вине.

  

Стоит заметить, что первые несколько строф довольно точно описывают классические изображения Аркана: строения, водоем, непрямая тропинка, уводящая в незримые дали, луна в небе. И общая неуютность мира Луны.

Столь же безошибочно передано «лунное состояние» психики: «оглушен», «закованный», т.е. герой пассивен, заморочен, отчужден от вещественной реальности. Он пьет – давно и постоянно – причем именно с целью достижения порогового состояния,  за которым лежит или воображается иная реальность, вечная-древняя-вневременная истина; сама же эта истина в полном соответствии с символикой Аркана воплощается в женском образе. Навязчиво повторяются мотив цикличности: «и каждый вечер». Равно как и мотив иллюзорности, зеркальности: двойник, альтер-эго, собственная «темная» сущность является герою отражением в стакане с вином, незнакомка – в «туманном окне», луна стоит над озерной гладью. Так же повторяется и «тайна», «таинственный». Дважды – характерная для Аркана бинарность! – проходит тема влаги, жидкости: озеро и вино; дважды упоминаются дурманящие запахи: «весенний и тлетворный дух», «дыша духами и туманами». Проскальзывает и неявный намек на смерть – на незнакомке темная вуаль и «траурные перья».

Притом вполне осознано само трансовое состояние, иллюзорность и сомнительность восприятия – видения зыбки, они «качаются» в мозгу героя, он видит сон и понимает, что видит сон, сон повторяющийся и недостижимый, что героя вполне устраивает. Испытания, предлагаемые Арканом, он не выдерживает и даже не пытается. Не постижение женщины-тайны, но лишь знание о том, что она есть и скрывается в глубинах его существа, лишь пребывание на пороге между мирами, не переступая ни туда, ни сюда – самодостаточно. И это понятно в тарологическом контексте стихотворения: истина заключается в том, что двойник героя – пьяное чудовище, способное увидеть цель внутреннего квеста – «берег очарованный», но не способное этот путь пройти.

 

Схожий образный ряд присущ текстам Лорки, Верхарна, Уайльда – поэтов, творивших в разное время и на разных языках, но верных поэтике символизма, о чем можно было бы написать совершенно отдельную работу. В целом же мы уверены, что символизм как художественное направление может (и, вероятно, должен) быть рассмотрен в свете тарологической Луны.

 
Еще есть обзор современной иконографии, толкование и список источников, но это уже общеизвестно.
Единственно что - 18-й Аркан благоприятен для литераторов-переводчиков. Проверено)))

классика, ч.3

И – тайну можно узнать. В том числе  и «познав» женщину в библейском смысле… Потому оправданы все эротические коннотации Луны. Проникая чуть глубже в символику, можно увидеть, что  влажный проход (ручей или топкая тропа) между двумя одинаковыми структурами-«вратами» достаточно явно намекает на физиологическое строение вульвы. На память невольно приходят древнеегипетские изображения Исиды – старшей Богини – в короне, где диск луны помещен между двумя рогами. Вот что пишет об этом Регула Ди Трачи в своих «Мистериях Исиды»: «Представляя собой владычицу Нижнего Мира, она (Исида) правит снами и астральными путешествиями, которые происходят в сновидениях, с помощью своего спутника, коллеги и родственника бога Анубиса с головой шакала,  в качестве защитницы Осириса она должна стоять на страже в ночные часы, готовая охранять усопшие и спящие души от злобы демонов ночи… Чаще всего Исида изображалась с диском или полумесяцем на голове… На ее изображениях нередко можно встретить и лотосовый скипетр…» Лотосы, кувшинки – лилии, цветущие на воде, а корнями уходящих в ил, в донную темень болота,  мы уже видели. И в разделе о Таро писательница, конечно, подчеркивает в карте Луны эмоциональность, таинственность и иллюзорность. Ну и чувственность, конечно… А оргазм, как известно, маленькая смерть. И сон – тоже. Но в любом случае, Луна не имеет отношения к любви в обычном понимании, Эрос этого Аркана символизирует не столько союз мужчины и женщины, сколько  скорее постижение инстинктивной природы, в т.ч. телесной;  или уж соединение Мужского и Женского как стихий, начал мира…

Египетские символы оказались весьма заманчивы для последующих поколений тарологов. Таинственность, потусторонность, бинарность мира и дуальность человеческой природы, а также захватывающая тайна смерти и мира мертвых породила жажду прорыва в запредельное и бессознательное.  Романтизм – не только как один из художественных методов, но как способ мировосприятия – особенно романтизм в его темном, трагическом изводе сделал главной своей темой отторженность человека от мира, иллюзорность и эмоциональную неприемлемость окружающего пространства и поиски – часто весьма опасные – иных ценностей за воротами обыденного. От сказок Гофмана до «Двери в стене» Уэллса проходит линия противопоставления, размежевания обыденного и сверх-обыденного миров, причем тайны сверхобыденного, как правило, хранит именно женщина, идеальная возлюбленная или мистическая мать… Но унять тоску духа, мающегося или мятущегося в плотском мире, можно лишь переступив порог, пройдя сквозь дверь/врата, даже ценой смерти. Потому именно Египет, чья традиционная мифология подразумевала смерть лишь как переход между мирами, своего рода необходимый бытийный шаг для раскрытия подлинной природы и подлинной судьбы, – причем как раз Египет  мифологический, символический! – столь часто проявлен  в колодах XIX и начала ХХ века. От романтизма эти поиски неведомого, попытки прозреть его сквозь покрывало Майи унаследовал символизм.

В Таро Папюса («Предсказательное Таро или ключ всякого рода карточных гаданий», 1912) явно убывающая Луна (даже без лица!) сеет крупинки своего света на пустыню, а дорога (река?) извивается между тесно сближенными зверями и двумя сооружениями без окон-без дверей, скрывающими, надо полагать, в себе таинственное Нечто… По Папюсу (или цитируемым им предшественникам) Аркан «выражает в мире божественного – бездны бесконечного. В мире интеллектуальном – мрак, охватывающий дух, когда он подчиняется власти инстинктов. В мире физическом – разочарования, заблуждения и тайных врагов… Эти башни  означают воображаемую безопасность, которую не тревожат скрытые опасности, более странные, чем видимые. Помни, сын Земли, что тот, кто дерзко относится к неведомому, близок к гибели».

Таро Уэйта (1909-1911) показывает извилистую дорожку от водоема по болоту и дальше, между столбов-обелисков в горы. Луна сияет на Уэйтовском Таро, но лик ее – спящий. «Эта карта представляет жизнь воображения отдельно от жизни духа. Тропа между башнями есть выход в неизвестное. Собака и волк суть страхи природного разума в этом месте исхода, где направлять его может лишь отраженный свет.  Последняя фраза служит ключом к иной форме символизма. Интеллектуальный свет есть отражение, а за его пределами – неведомая тайна, которую он неспособен высветить. Он освещает нашу животную природу, типы которой представлены [на карте] внизу.  Это собака, волк и [существо,] выползающее из глубин: то безымянное и омерзительное стремление, которое низменнее [даже] дикого зверя. Оно стремится достичь проявления, символом чего является выползание из бездны вод на сушу, но, как правило, вновь погружается туда, откуда появилось. Лик разума спокойно взирает на беспокойство внизу; выпадает роса мысли; послание таково: "Успокойтесь"; и, возможно, на животную природу [действительно] снизойдет покой, а из бездны перестанет выходить [уродливая] форма.»

Все более занимала исследователей не столько бинарность мира и постижение  его «женственной» составляющей,  сколько дуальность человеческого существа.

Вот что пишет о Луне Освальд Вирт в «Таро магов»: «Фантазер с чересчур развитым воображением видит все вещи в ложном свете. Очарованный Гекатой, он отворачивается от поэтического мерцания звезд, чтобы сосредоточить свое внимание на причудливой игре света и тени, порождаемой обманчивым лунным сиянием… Он превращает в объективные категории добро и зло, Бытие и Небытие, попадая таким образом в ловушку дуализма, который делает невозможным сколько-нибудь здравое восприятие реальности… Все значительные ошибки человеческого ума происходят по вине воображения…».

В. Шмаков в классическом труде «Священная книга Тота. Великие Арканы Таро» тоже видит в 18-м Аркане отражение тягостности человеческого пути, испытания, которым подвергается дух не столько во внешнем мире, сколько в своих внутренних исканиях. «Волк и собака – две стороны человеческой души, волк и собака близки друг другу, почти одинаковы, но вместе с тем друг другу противоположны. Собака – эмблема смирения… Волк – эмблема активной борьбы… Соединенные вместе, они враждуют друг с другом, ненавидят друг друга и страдают». А вокруг – безотрадная песчаная пустошь и тропа, которая должна быть пройдена. И единственный позитив тут – поиски смысла в страдании и возможный всё же прорыв в какие-то иные сферы.

Лунатики-философы, странники по внутренним и потусторонним мирам… Они заигрывали со страданием, они искали запредельного ужаса в низменных сторонах человеческой натуры – они его накликали. Ну и вскоре настал момент, когда Аркан проявился в реальности – 22 апреля 1915 года. Был там и водоем – Изерский канал, и противостоящие друг другу высоты, и извилистые ходы под землей, и пустошь, и смерть… Поднялось от реки и поползло по топкой земле нечто напоминающее  болотные миазмы, заставившее померкнуть день и пахнущее экскрементами (ибо в первой газовой атаке под Ипром был применен именно аммиак), ядовитое и смертоносное. И наверняка выли собаки, почуявшие мертвечину. Никогда мир более не стал прежним, кошмар прорвался в реальность, когда одни люди сделали такое с другими… Был смысл в этом страдании? Наверно, да, и не только конкретно-стратегический, но и экзистенциальный.

Современник двух мировых войн Алистер Кроули естественно видит в Луне всяческие ужасы, самую черную ночь и самую мерзкую грязь. «Луна – нечистота и колдовство. На холмах стоят черные башни безымянной тайны, страха и ужаса. Все предрассудки, мертвые предания и наследственные отвращения соединяются, чтобы затмить ее лик перед глазами людей… Жизнь здесь непостижима и обманчива. Огненное чувство наталкивается на препятствие. У луны нет воздуха… К какому богу взывать нам о помощи? Это Анубис, страж сумерек… у его стоп настороже ждут шакалы, готовые пожрать туши тех, кто не видел Его или не знал Его имени. … Это порог жизни; это порог смерти».
 

                                    

И на кроулианской Луне мы четко видим и шакала и Анубиса – отраженных то ли в водоеме, то ли в глазах мервых. Ничего женственного, никакого Эроса, один Танатос. Можно увидеть кроулианскую Луну и по-другому, особенно если к тому же вспомнить даты создания текста книги и рисунка Арканов, а именно годы с 1937-го  по 1944-й. На горизонте нечто напоминающее северное сияние, путаные линии, похожие на проволочные заграждения, вышки, овчарки… Запредельность, слишком явно наводящая на мысль о концлагере. И Луна плывет в этом зазеркалье вниз рогами… а скарабей, жук-навозник, катящий шарик со своим яйцом пока что под землей (не считать же это Эросом!) – единственная надежда преодолеть страхи плоти и кошмары тварной природы и продолжить путь. Может быть, душа возродится, когда тело превратится в лагерную пыль.

Потому что бытие – циклично, и нарождающаяся каждый месяц Луна несет нам обновление. А то уж очень страшно жить… Но, пройдя по Аркану Луны между волком и собакой, не потеряв тропы под ногами, не испугавшись теней и не попав в болотистую трясину, себя самого не испугавшись, может быть, что-то обретешь такое, чего не знал раньше о себе и о мире. В следующем по порядку Аркане и Солнце взойдет… А Кроули ободряюще восклицает, заканчивая главу о Луне: «С­коль великолепно это приключение!»

 

классика, ч.2

Следующим по хронологии после Висконти-Сфорца, вероятно, надо считать Марсельское Таро, получившее распространение с конца ХVII века. На Марсельской Луне уже изображены все характерные для последующих колод классической традиции элементы: две постройки, два животных, тропа, пролегающая между псами и строениями по пустынной местности, водоем с выглядывающим над поверхностью воды раком. Ну и сама Луна с человеческим (женским?) ликом на ней. Человеческой фигуры – нет.

 
                                                            

                                       

 

В своей книге «Марсельское Таро» Мишель Моран пишет о 18-м Аркане: «Аркан Луны выражает женское начало; это холод, а также плодородие, и высокая чувствительность. Кроме того, Луна – один из полюсов движения света: она воспринимает свет, исходящий от Солнца, но находится ближе к нам… Спрашивающего переполняет энергия, его чувствительность обострена, и это его беспокоит. Лишь с помощью друзей или близких он может вновь обрести душевное равновесие». В связи с этим Моран усматривает в 18-м Аркане значения дома, уюта, материнства, детства, хотя основной «мыслеформой» Луны считает изменчивость… Такая трактовка весьма нехарактерна для традиционных толкований, подразумевающих под символикой Луны ложных друзей, обманы, тайны, измененные состояния психики вплоть до душевных болезней, восприятие человеком себя и реальности в призрачном, иллюзорном свете, заблуждения, в том числе пагубные. Такой, более очевидной точки зрения, придерживается и Het Monster в книге «Азбука Таро», на обложке которой приведены именно Марсельские Арканы: «От реки ведет тропа, проходящая  между двумя каменными столпами (башнями): они отделяют наш тварный мир от мира видений, мира магии и тайн. Путешествие привело нас к порогу неведомого, переступить который мешают тоска и страх; откроется ли нам за ним новый, удивительный образ, или мы сами станем лишь образом, тенью? Поддерживает нас лишь надежда».

Марсельское Таро – это уже Век Разума, время попыток рационализировать человека и окружающий мир, который, в сущности, ужасен. Времена, естественным образом породившие в своем конце эксперименты маркиза де Сада, видения Гойи и конвейерный способ смертной казни через гильотину. В результате всего человек оказался наедине не с Богом, а с самим собой, с темной стороной своей сущности, обретаемой в зеркале, где все наоборот, где правое становится левым, или в дурманном трансе. И в марсельской Луне в сжатом виде (к тому же колода выполнена в основных цветах, без оттенков), в сущности,  содержится весь символизм 18-го Аркана, столь изощренно развитый в дальнейшем: мотив парности – два здания, два зверя, – и очевидно вытекающий из него мотив отраженности –  и сама Луна светит отраженным светом, и вода является самым естественным природным зеркалом (в некоторых современных колодах на этой карте и изображено собственно женское лицо, отраженное в воде); мотив сумерек и пустынности, мотив сна души – лик Луны часто изображается спящим (хотя бы в колодах Райдера-Уэйта или Тавальони), того сна разума, что порождает чудовищ (традиционный рак, а также драконы или летучие мыши на современных версиях Таро в стиле «фэнтези») – хтонических тварей, выползающих из «нижнего» мира, человеческого подсознания, зазеркалья или царства мертвых.

Дуальность же прямо отсылает опять же к Женственности – к невесте «алихимического брака» или к Луне как к хозяйке морских приливов и циклов женских кровей. В собаках/волках легко усмотреть либо стражей подземного мира – Цербера греческой мифологии или Анубиса египетской, псов – спутников Гекаты или Артемиды (эти твари обычно разрывают смельчака, дерзнувшего увидеть Богиню в истинном облике или в неположенном месте в неурочный час); в конце концов, волка Фенрира скандинавских Эдд, который в конце времен поглотит небесные светила.  Волки/собаки воют на Луну, что символизирует одиночество человека в мирах: верхнем – небо, срединном – дорога по пустоши, нижнем – вода, несмотря на раздвоенность человеческой природы и половую разделенность мира людей… некую чисто экзистенциальную тоску. Еще из лунной символики стоит отметить именно цикличность хода Луны, неизменную повторяемость лунных фаз – а фазы явственно видны на лике ночного светила в Марсельской версии – что придает Аркану  двуединый смысл древности и постоянного обновления, т.е. некоего вневременного состояния, вечности.

Этой символике в целом и следовали все дальнейшие идеологи и художники Таро. Хочется чуть более подробно описать Луну «Классического Таро» Карло Деларокка (1835 г., Милан). Сумеречность состояния подчеркнута тут облаками, закрывающими полную Луну, и не понять, то ли на ней просто пятна, то ли это все же лицо; животные изображены как на охотничьем натюрморте: собаки явно породистые гончие, в ошейниках, а рак уже сварен до красноты и лежит на блюде. Но традиционный водоем, обычно представляющий собой пруд или колодец, тут заменен морем, бухтой, обрамленной грозящим  бастионом слева  и  зовущим маяком справа – символами предостережения и соблазна.

                                                 

                                  

Вот тут мы и видим нечто довольно редкое для обычной иконографии Аркана, хотя символически очевидно связанное с его значением – в бухте стоят корабли. Корабль, ладья – очень, едва ли не самый распространенный в мировой мифологии символ и средство для попадания в «нижние», потусторонние миры для встречи с самим собой, прохождения испытаний, инициации, рождения через ритуальную смерть в новую жизнь и возвращения к себе. Очевидным образом вспоминаются здесь и странствия Одиссея на обратном пути из Трои, и волшебные ладьи, уносившие смертельно раненых рыцарей Артурова Круга на таинственные острова, и обряд похоронной ладьи у древних скандинавов, и бочка, где успел за время плавания  из младенца стать юношей, готовым превратиться в мужчину (инициация!) пушкинский царевич Гвидон, и даже складная байдарка, принесшая по подземной реке девочку и мальчика вновь в Волшебную страну в третьей части цикла Волкова об Изумрудном городе. Попутно заметим, что плавание героя на корабле по лунным водам обычное приводит его на остров, где властвует волшебница, нимфа, фея, т.е. опять же женщина, хранящая тайну: часто, как Киркэ, способная превращать человека в существо иной природы, тем самым открывая ему его собственную скрытую сущность «темной стороны»; или, как Моргана с Аввалона, дарующая бессмертие своей любовью; или, как Царевна-Лебедь с острова Буяна, возвращающая отвергнутому, потерявшемуся царевичу царство и достоинство, т.е. собственную подлинную природу. Т.е. без странствия по водам навстречу Луне, без отражения себя самого в ее диске обретение себя подлинного – невозможно.  Потому корабль или ладья ныне также изображаются на картах 18-го Аркана, хотя бы в колоде Celtic Wisdom Taro (забавное, что в этой конкретной колоде Аркан носит имя «Воображающий»; но самого мечтателя как персонажа и здесь нет). Или, как вариант – сам серп Луны в виде небесного кораблика.  

           
                                             

 

                                                  

 

 

Иконография, символика, цитаты и толкования

 

Классика, часть1

 

Самой старинной из сохранившихся (причем, как пишет А. Костенко, сохранившейся фрагментарно и к настоящему времени реконструированной не вполне аутентично) колод Таро считается колода Висконти-Сфорца (середина XV в.). Наиболее распространенной современной версией этой колоды является реконструкция, выполненная А. Атанассовым в начале XXI века. Судя по ней, изначально Луна была представлена в виде молодой девушки – своего рода аналога Непорочной Девы.

                                                                 

                                           

 

Девушка в красно-синем платье типичного для Квинточенто покроя (в таких или подобных  платьях массово изображались Мадонны почти на всех сохранившихся полотнах художников Итальянского Возрождения). У девушки – непокрытые волосы характерного «венецианского» цвета, она стоит босиком на земле, а в правой руке держит серп убывающей Луны. Под ногами девушки зеленая лужайка, где среди травы угадываются три цветка, очертаниями напоминающие лилию. Эти цветы-символы могут быть поняты двояко: как символ непорочности Девы-Луны («лилии полевые» Ветхого завета, лилия в руках Архангела, принесшего благую весть Марии); но если счесть эти цветы водяными лилиями, кувшинками, то здесь легко под ногами девушки усмотреть «болото», топкую почву, пропитанную водой, ненадежную и неплодородную – неизменный атрибут более поздних версий  этой карты. Кроме того, «невинность» в высоко-христианском смысле подразумевает также и «неведение», тайну. И, стало быть, это изображение содержит самый легкий намек на  значения Аркана, вышедшие на передний план в более поздние времена  – зыбкость, ненадежность, таинственность и смутность человека и бытия, пребывание сознания в «водяных»,  темных, потаенных, глубинных сферах своей сущности или мира.

Но более вероятно первое, более позитивное предположение. Доказательством тому то, что Солнце в колоде Висконти-Сфорца изображено в виде летящего на облаке обнаженного мужчины-ангела, что отсылает к символизму «алхимической свадьбы» Солнца и Луны, золота и серебра, слиянию стихий, сочетанию Короля и Королевы, мужского и женского начал, характерного для средневекового и постсредневекового представления  о гармоническом идеале на всех уровнях мира – будь то философский камень, идеальное государство или совершенная личность (каковую иной раз представляли в виде мифического Андрогина; и именно его, Андрогина, часто делали центральным персонажем Аркана Мир во многих колодах).

 
                                  

                                             

 

 Аллегория тут очевидна, к тому же традиция связывает само появление колоды с династическим бракосочетанием Франческо Сфорца с Бьянкой Марией Висконти в 1441 году. Более того, на карте Мир той же колоды изображен «результат» этого союза: двое мальчиков – явных копий Отца-Солнца, таких же голеньких, крепеньких и с крылышками – держат на поднятых руках сферу с Небесным Градом, что напоминает и об удачном разрешении современного художнику политико-династического кризиса в миланском герцогстве, и о легенде об основании Рима – духовного центра мира – близнецами Ромулом и Ремом. Завершая описание самой старинной из тарологических Лун, отметим: само имя невесты на реальной свадьбе – Бьянка Мария ­­–  тоже удачно связывается с образом белизны, непорочности, Мадонны-Луны, что могло повлиять на придворного художника, выполнявшего герцогский заказ. Кажется, что в Луне Висконти-Сфорца нет ничего, кроме грядущего торжества и благих пожеланий, но… Стоит вспомнить, что близнецы-основатели Рима (историю которых – полную историю, разумеется! – можно интерпретировать и как конфликт эго и альтер-эго) были вскормлены волчицей после того, как их мать – весталка Рея Сильвия, –  утопилась: ведь весталки по канону обязаны блюсти девственность!.

Волков, воду, раздвоенность, женственность как «вторую», темную, плотскую, инстинктивную, ночную половину бытия,  смерть – все это мы в явном виде встретим  в более поздних «фазах» тарологической Луны. Однако, можно считать, что  в Луне в колоде Висконти-Сфорца задан один из базовых моментов значения Аркана – Женственность. Все прочее – намеками, понятыми только наблюдателю, сведущему в мистической символике. Ну и следует помнить, что первоначально эта колода предназначалась не для гадания, а для игры… Чаще же женское начало в изображении Аркана передано через более опосредованные символы, не персонифицировано, более того, в традиционных колодах Луна – единственная, кроме Колеса Фортуны, карта, где нет действующего лица-персонажа.